Н. Филиппов. В. Киндинов. Экзекуция. Фрагмент. Эскиз иллюстрации

Могла ли она совершить преступление, в котором ее обвинили, и за которое  теперь должны были подвергнуть ужасной казни? Да какая разница, когда требовалось просто проявить милосердие? Но как, что он мог противопоставить воле императорского военного трибунала, вердикт которого, вместе с приказом о его исполнении был  в руках у его адьютанта? Не подчиниться, нарушить присягу? Чего бы он добился тогда, на плацу, отправив ее обратно в крепостной раввелин? Погубил бы себя, а, заодно, теперь уже окончательно, и саму девушку, отложив расправу над ней, в лучшем случае, на несколько часов, пока не назначат ему замену? Единственным выходом, способом, хотя бы оставить ей жизнь и не покалечить, был полковой лекарь, Петр Августович Цеммерманн,  хороший его знакомый еще по прежней, гражданской службе, приятель за бокалом шампанского и бывший должник по карточной игре ... План был прост: уговорить врача прекратить экзекуцию в самом ее начале под предлогом "сохранения жизни осужденной"... Уговаривать не пришлось - эскулап был рад услужить бывшему своему благодетелю, да и к женщине он был полон сочувствия, согласился...
Но, с одним условием - девушка должна была хотя бы раз пройти сквозь строй, хотя бы в одну сторону, чтобы его не заподозрили в сговоре... Хотя бы раз, в одну только сторону? Это означало 50 ударов палками, нанесенных изо всей силы могучими гвардейцами  по обнаженной девичьей спинке!.. По спинке?...
Нет - на этот раз доктор сам нашел спасительное решение - несчастной девочке предстояло теперь испить всю чашу своего  позора, испить до дна, но при этом - выжить и сохранить не изуродованным свое прекрасное тело!... 
Перед его глазами снова был тот сумеречный ветренный ноябрьский вечер, недовольные выражения лиц офицеров, нахмуренные, сосредоточенные лица выстроенных в две шеренги солдат. И она, полураздетая, дрожащая от холода и страха, зябко кутающаяся в коротенькую шубейку, едва доходяшую ей до середины бедер,  опутанных белеющими в темноте кружевами тонких панталон...   отблески костров в расширенных, потемневших от ужаса зрачках, и в ушах - хриплый прстуженный голос адьютанта, зачитывающего приговор... 
Она, конечно, его узнала. Но ни тени упрека или осуждения не было в ее глазах, лишь бесконечный страх и мольба о спасении...
И когда грохнули барабаны  и ее принялись раздевать, когда она поняла, что пощады не будет, и тогда в ее взгляде не появилось ни гнева ни обвинения, это был взгляд милого маленького затравленного зверька, обреченно готовящегося к принятию неизбежного, мучительного конца.   
Он попробовал было отвернуться, когда с нее сняли шубку, обнажив по пояс... Заранее дав себе слово не смотреть на жестокое действо,  он, неожиданно для себя,  не смог его сдержать. Какая-то неведомая сила не давала ему отвести взгляд от  разворачивающейся перед его глазами драмы. 
Одна за другой в его памяти возникали картины  постыдной церемонии...
Тонкие, узкие запястья схватываются грубой пеньковой веревкой, притягиваются к скрещенным ружейным стволам с привинчинными к ним стальными штыками,  которые теперь  своими жалами угрожающе смотрят прямо в обнаженную девичью  грудь... 
Каменные лица двух плечистых солдат, готовых по команде повести осужденную под палки, обращены к земле.
Красные, обветренные руки капрала пытаются распустить  тесемки кружевных панталон, с треском рвут  дорогой шелк, рывками спускают лохмотья к щиколоткам, бесстыдно обнажая  женскую плоть, брутально подставляя ее мужским взорам и студеному ноябрьскому бризу. 
Яркий пунцовый бутон распускается на бледной щеке, головка осужденной опускается еще ниже, упавшие золотистые локоны прикрывают залитое слезами лицо...
- Репете! ...  Репете!... раздается зычная команда штабс-капитана. И тут же к шуму ветра прибавляется посвист дсятков упругих прутов,  которыми, пробуя их на гибкость, размахивают, репетируя предстоящую им работу, выстроенные в две шеренги лицом друг к другу бравые гвардейцы...
Головка девушки опускается еше ниже, еще сильнее втягивается в плечи...